search

Какими увидел Ивацевичи, Берёзу, Беларусь в 1901 году путешественник и художник Петров-Водкин?

Речь идет именно о выдающемся художнике Кузьме Петрове-Водкине и его велопутешествии 1901 года. Велосипед в то время был в диковинку даже больше, чем в наше время "Тесла" на дороге райцентра. А проехать из Москвы ему пришлось отнюдь не по современным дорогам. Впрочем, обо всем по порядку.

Кузьма Петров-Водкин и Владимир Сорохтин стартуют на велосипедах от Московской заставы 10 апреля 1901 г.
Кузьма Петров-Водкин и Владимир Сорохтин стартуют на велосипедах от Московской заставы 10 апреля 1901 г.

ПОДГОТОВКА

Самое начало ХХ века, будущий мастер учится в Москве, но мечтает о европейских студиях: «Бежать имело смысл только в совершенно новую обстановку, и я остановился на загранице».

19 января 1901 г. он писал из Москвы матери А.П. Петровой-Водкиной: «О путешествии я, кажется, окончательно решил (…) это <…> я думаю, принесет мне пользу (…) Заранее, конечно, предвидится много трудностей, но ведь не мы первые <…>. Денег я думаю заготовить рублей 80 или 100, хотя все говорят, что это очень мало, а я говорю, что с деньгами с большими и дурак за границей побывает».

В компаньоны Кузьма взял своего друга, тоже студента, Владимира Сорохтина. Друзья планировали повидать Средиземное море, и попрактиковаться в художественных школах Европы.

В отношении транспорта тоже были варианты, и наиболее предпочтительный – поезд. Но в то время умы и сердца завоевывал велосипед. По всему миру люди на двухколесных машинах совершали удивительные путешествия. Загорелся этим и Петров-Водкин:

«Велосипед все больше и больше представлялся мне отвечающим цели моего передвижения».

В итоге друзья решили ехать двухколесными машинами. Об этой поездке Петров-Водкин довольно подробно рассказал в своей автобиографической книге «Пространство Эвклида»:

«За зиму скопил я около сотни рублей. Главная задержка заключалась в неимении машины.

Я направился по магазинам велосипедных фирм и стал предлагать продавцам комбинацию: за рекламу поездки за границу предлагал я им снабдить меня машиной на выгодных прокатных условиях. После нескольких несообразительных торговцев попал я на представителя одной немецкой фирмы, который меня понял, и за 25 рублей проката я получил великолепной прочности дорожный, оборудованный багажником, велосипед.

Училище дало мне отпуск и право на заграничный паспорт. Маршрут мною был намечен следующий: Москва, Варшава, Бреславль, Прага, Мюнхен и Генуя, – Генуя – это уже просто для финиша: Средиземное море – обрез – вода, а для моего спутника, который вызвался сопровождать меня, окунуться в волны этого моря было чуть ли не целью его путешествия».

Памятник К. Петрову-Водкину

За освещение этой поездки взялась газета «Русское слово».

Вот что писал студент Кузьма своей матери А.П. Петровой-Водкиной 25 марта 1901 года: «Ну, я никак не мог представить, что так много придется возиться с заграничным паспортом, ведь это целое мытарство; опротивело все это до черта. И если бы не заметки в газетах о моем странствии, я бы плюнул на все и уехал в Хвалынск.

В газете «Русское слово» от 22 марта описали в нескольких строках предстоящее странствие, конечно, с враньем. Вся школа знает, вчера лезли с расспросами и потому уж нельзя на попятный двор – придется тянуть до конца. День своего выезда назначить не могу – паспорт раньше среды не получу.

…Погода здесь стоит скверная, что еще более омрачает настроение. Еще, может быть, решу ехать на велосипеде, тогда прямо из Москвы – на Смоленск, Варшаву и далее».

Кузьма допустил небольшую ошибку в дате. Не 22, а 23 марта 1901 г. (№ 80) газета «Русское слово» в разделе «Московские вести» напечатала корреспонденцию такого содержания: «Пешком во Францию. Читатели, вероятно, еще не забыли, как в позапрошлом году два молодых французских художника пришли в Россию пешком со своей родины. В дороге эти два оригинальных «вояжера», не имевшие в кармане ни одного сантима,– питались тем, что рисовали этюды, пейзажи и по дороге же продавали их.

Ныне, вероятно, желая поддержать «транс», два русских молодых художника из училища живописи, ваяния и зодчества, с разрешения своего директора предпринимают также турне, по образу пешего хождения, в Париж: К.С. Петров-Водкин и В.Н. Сорохтин; они отправляются «налегке» и надеются дорогой, по примеру своих французских коллег, питаться трудами рук своих–рисовать и тут же продавать этюды или же просто платить своим искусством за гостеприимство».

В своей книге художник так описывает подготовку к путешествию:

«Географическая карта, ящик с красками, альбом, смена белья, чайник, тигровой окраски плед, вельдог [специальный револьвер для обороны от собак – Н.С.] в одном кармане и четырнадцать золотых пятирублевок в другом – был мой багаж. Рабочая шерстяная блуза, высокие сапоги и кепи – был мой костюм. Что касается костюма, конечно, он был не вполне удобен для дороги, но заводить новый не было средств, а что касается России, так если бы я разоделся по форме, то меня пейзане и лошади приветствовали бы еще горячее. За границей – другой разговор: мой бродяжий вид не был мне там на пользу, в особенности когда я разлучился с велосипедом, дававшим мне некоторый вид на жительство.

Если я владел довольно хорошо машиной, то мой спутник впервые для этой поездки садился на стального коня, да и конь его был подержанный, с высокой рамой; Володя казался на нем перелезающим через забор. И вообще эта «прялка Маргариты», как прозвали мы его машину, всю дорогу приносила нам несчастья».

СТАРТ

В своей книге Петров-Водкин так описывает начало путешествия: «10 апреля 1901 года у Серпуховской заставы в дождик распростились мы с провожавшими нас газетчиками и друзьями и тронулись в наш путь.

На Воробьевых горах пошел снег. Шоссе было жидкое и скользкое. Первое приключение было с куличом, сорвавшимся с багажника Володи.

Грязные и промокшие, заночевали мы в деревне за Серпуховом, с большим трудом найдя избу, в которую нас пустили запуганные прохожим людом подмосковники».

А это впечатления студента Кузьмы, написанные вечером того же самого дня в письме матери:

«Сегодня в час дня выехал на велосипеде из Москвы (вдвоем с Володей Сорохтиным). За день перед отъездом в газетах было оповещение о нашем отъезде. К заставе собралось довольно много народа, провожающих. Был фотограф от газеты и снял нас в трех видах, в следующее воскресенье это появится в газетах. Пишу я тебе из с. Ознобишина, верст 40 от Москвы. Приехал в 6 1/2 вечера, здесь переночую. Нашелся добрый крестьянин, который пустил нас.

А поп не пустил, вот, видишь, каковы они, пастыри-то! Погода сегодня целый день скверная, с утра шел дождь. До г. Подольска была плохая дорога, с горы на гору, много пришлось пешком идти, устал сильно. По Москве пришлось верст 25 проехать на велосипеде. Велосипед у меня отличный <…) только бы не поломался. Как вспомнишь, что около 3000 верст надо проехать, так задумаешься. Ну, да зато вся Москва знает. Меня просили писать из дороги в газету, я так и сделаю. Встреча будет громкая в Москве. Едем по Варшавскому шоссе прямо на Варшаву».

Варшавское шоссе начала 20 века
Варшавское шоссе начала 20 века

В ДОРОГЕ

Дорога таила в себе множество самых непредвиденных опасностей, приключений и встреч. Следует отметить, что большая ее часть шла по территории современной Беларуси, поэтому небезынтересно почитать дальнейшие впечатления художника, описанные потом в книге:

«Прялка Маргариты» то спускала воздух в шине, то лопалась цепью. Наконец, она на несколько дней присмирела, для того, чтоб в одно прекрасное весеннее утро на гладкой дороге треснуть пополам вилкой.

По карте мы находились верстах в двенадцати от железной дороги.

О позорном возвращении домой мой приятель не хотел и слышать: решили дожидаться проезжего, который согласился бы доставить предательскую машину и владельца на станцию, откуда они отправятся в Варшаву чиниться и ждать меня, чтоб ехать дальше.

Бродяги знают это чувство легкости от перемежающейся смены впечатлений. С остающимся сзади все покончено; переднее мелькнет придорожным кустом, лицом прохожего, встанет вдали горой; только спросишь себя, а что-то там за ней, – и гора уже за тобой, ты мчишься с нее вниз, дальше, отпустив руль и держа ноги на вилке… Именно на вилке, чтоб не дрыгать попусту ногами, ведь «свободное колесо» еще не существовало в те дни, и велосипед на больших расстояниях был еще диковинкой.

Удивленные лошади еще издали примечали диковину: любая кляча становилась статуей с Аничкова моста, выбирая безопасное место, чтоб шарахнуться с задних ног на передние и спастись от привидения. Много сложных взаимоотношений между мной, лошадьми и ездоками пережито за мою дорогу. Одно могу сказать наверное, что и я остался жив и что ни одной смерти среди моих жертв я не наблюдал, по крайней мере, резкие жесты и громкие слова по моему адресу и швыряние в меня местными минералами говорили о жизнедеятельности орудовавших с ними.

Некоторые встречи кончались даже приятно: помню двух милых молодушек в полушубках, усевшихся перебросом из телеги на шоссе и звонко хохотавших с ямками на щеках над своим положением, тогда как лошадь их с телегой умчалась через свежевспаханное поле к соседнему лесу.

Иногда мне удавалось скрывать в канаве мой велосипед, чтоб дать проехать несознательному животному, но это не всегда было возможно.

Однажды, когда скользил я по крутому спуску дороги, ноги на вилке, внизу показалась готовящая мне встречу лошадь. Задержаться я не мог, чтоб не прожечь либо шину, либо носок сапога, ибо машина была на полном ходу.

Рыжий, крупный мерин всплеснул передними конечностями, повернулся на задних и скокнул в канаву.

Когда я поравнялся с происшествием, мужик уже сидел на краю дороги без шапки, но с кнутом в руке, и одновременно раздался треск из канавы, – ось сломалась пополам и, упершись сломом в землю, задержала мерина. Он повернул морду ко мне и гримасой Лаокоона выражал свои лошадиные ужасы.

У меня не хватило духу бросить пострадавших, не посетовать в их несчастье, и я вернулся к месту катастрофы.

Руки за спину, мужик стоял над поломкой и резонил лошадь:

– Жеребячий сын, колеса человеческого испугался!.. На передке одном не повезешь ведь, тварь недуховная!

Мерин отвернулся мордой в поле. Разговор между нами, насколько помню, произошел в гоголевском стиле:

– Ось?!.

– Ось… – ответил мужик.

– Да… – сказал я сожалительно.

– Да… – повторил мужик неопределенно. Потом помолчал и прибавил: – Пополам, на две части!

Чтоб попасть в тон потерпевшему, я попытался посовестить лошадь.

Мужик встрепенулся.

– Зачем, лошадь – золото, только к непривычному в ней удивления больно много! Намедни поезда испугалась, так в депу самую за вагоны забилась. Как только имущества казенного не попортила, подлая животная.

Я еще не разобрался в настроении мужика, что же касается лошади, та, как ни в чем не бывало, дотянулась головой до откоса канавы и щипала траву. На всякий случай я стал взрыхлять грунт душевных переживаний хозяина.

– Посылают спешно, какое им дело, что мужики из-за меня оси ломают.

Мужик спросил, меняя настроение:

– Землемер будете?

– Да, – говорю, – к Рогачевским еду.

– Аль недовольство какое?

– Какое там довольство, разбили им чересполосицу у дьявола на рогах, – с пашни в село хоть письмо почтой отправляй.

– Ну? Вот те! Да-к, мил господин, разве у них перемер был? Ведь Рогачевские на низине, по реке делились?

В Рогачеве я никогда не был. Ой, промахнулся, думаю, и стал выворачиваться.

– Они себе прихват выхлопотали по крутоярью (крутоярье, думаю, в любой деревне есть).

– Ну? За Фомкиным долом прихватили? – Мужик загорелся.

– Вот, вот, – ответил я уже смущенно. Собеседник мой засуетился с веревкой, чтоб перевязать кое-как ось, восклицал про себя:

– Ну, ну, за Фомкиным долом!.. Эх, ты, дело-то!.. Прихват отхлопотали… – Видно, спешил он скорее домой попасть, чтоб поведать эту новость односельчанам.

Расстались мы друзьями, но долго потом мне было стыдно за мою ложь: так легкомысленно шутить о земле с мужиком было нельзя.

Проезжал я деревни, села, усадьбы, примыкавшие к московско-варшавскому шоссе. Иногда дорогу пересекал город. Нырнешь в него, чтоб закусить горячей пищей, и опять вынырнешь уже с южной стороны и удивляешься: среди какой пустоты сидят эти людские скопления, и как они редки, и как похожи друг на друга своими признаками жизни: дорога, холмы и леса – те гораздо разнообразнее, чем центры людских жительств.

Оцениваешь разницу воздуха в городе и вовне. Чем больше такое жилье, тем с большего далека учуется его запах: деревни – дымом, прелым навозом, непропеченным хлебом; города – гарью, древесной трухой и бакалеей.

Битые бутылки и стекла на въезде и выезде городов злостно блестят для моих шин. Мальчишки улюлюкают, пуляют камнями и кочками мне вслед.

В деревнях это проделывают взрослые: ведь я для них двухколесный объект движения, как же не бросить, не посостязаться быстротой пущенного камня с пролетающей низко вороной, удирающей кошкой, с пробегающей деревню чужой собакой!

Но, пожалуй, здесь, в Западном крае, жители не обладали такой меткостью, как на Поволжье: тренькнет иной раз в кожух, в передачу, в сапог такой камешек и ни боли, ни поломок не причинит.

Иногда устраивались на меня шутливые облавы: обычно в сумерки, быстро откуда-то появлялись на шоссе заграждения из жердей и из живой цепи рук; радостное ржание разбегавшихся в стороны парней означало празднование победы, если я, не разобравши преграды, падал с велосипедом вместе на щебень дороги.

Раз только я был атакован всерьез пьяной ватагой вне села: нападавшие загородили собой весь проезд, и пьяные голоса ревели вполне угрожающе. Объезжать их было невозможно, – тут я с отчаянностью саданул среднего пейзана в живот колесом, повернул неожиданностью удара его живот в профиль, чудом не свалился сам и проскочил цепь. Запасов для бомбардировки, очевидно, при них не случилось, и только классическая брань на всероссийском жаргоне с предложениями поломать мне машину и ноги покрыла меня вдогонку.

Наравне с людьми и сумеречные псы с привольным лаем провожали иногда мой бег на целые версты. Тележка без лошади их смущала: они выдерживали расстояние по сторонам, разве какой-нибудь молодой, дурашливый волкодав подскочит, бывало, к педали, но, получив в ребра носок моего сапога, с визгом отскочит и выравнит дистанцию. В лае собак удовольствие, – видно, что они бегут со мной не по злобе: я и они возбуждены движением, человек, с колесами вместо ног, здорово удирает, с ним интересно соревноваться, это разжигает псиный задор. Прохладой им и мне льется навстречу рассекаемый нами воздух.

Ничего от московского нет больше во мне: есть ли Москва, нет ли ее? Овладеют ли формой символисты, или скроются в изрешеченные ее пустоты? Уж очень полноценно, просто и реально кругом меня, не просочиться сквозь это московскому.

Целые дни передо мной слева направо передвигается солнечный шар, серебрит зелень луна. Охлаждается к ночи дорога, и оседает пыль из-под моих колес. К устойчивости велосипеда я так привык, что иногда засыпал на ходу».

Улица Шоссейная в Березе в начале ХХ века

О ВАЖНОСТИ ДОКТОРА В СЕЛЕ

В бедной избе у вдовы, недавно потерявшей мужа, умирал ребенок. С ним начиналась «младенческая». Мать покорно, без слез, встречала неизбежное, только по лобным выпуклостям ее лица угадывалась тоска последняя, которая приходит к людям при разлуке с тем, что дороже им их собственной жизни.

Заботливо отвела мне женщина для ночлега сени, подбросила для лежанья шубенку и жиденькую подушку.

– Почему не позвала доктора? – спрашиваю. Оказывается, что доктор – на земском пункте, в шести верстах от деревни, но послать некого: лошади соседей, да и они сами измучены полевой работой.

Разгрузил я багажник и поехал на пункт, благо он был на шоссе, – белое здание земской больницы я заметил проездом в этот вечер.

Была ночь, когда я постучался в одиноко светившееся окно деревянной пристройки больницы. Окно открылось, в амбразуре показалась женская фигура. На мой вопрос о докторе мне ответил молодой девичий голос:

– Я – доктор!

Спешно, упрашивающе изложил я мою просьбу. Девушка поразмыслила несколько мгновений и тряхнула силуэтом курчавых волос:

– Вы – на чем?

– К сожалению, на велосипеде… Может быть, вы владеете машиной? – обрадовался я мысли: – Поезжайте!

Девушка досадливо щелкнула языком:

– Не умею, черт возьми! Ну, ладно, обождите минутку, я сейчас разыщу фонарь, и вы мне поможете оседлать лошадь.

Какими увидел Ивацевичи, Берёзу, Беларусь в 1901 году путешественник и художник Петров-Водкин?
Картина «Купание красного коня». Козьма Сергеевич Петров-Водкин. Государственная Третьяковская галерея. wikipedia.org

Через минуту она вышла с фонарем и с медицинским ящиком, и мы направились в конюшню. Ей не хотелось будить кучера и терять время, – по моему описанию она поняла, что дело с ребенком плохо.

Оседлал я в мужское седло лошадь, вывел к подъезду и помог доктору сесть. Видно было, что привычности к верховой езде у моей спутницы не было: она по-детски храбрилась и трусила, но лошадь скоро привыкла к велосипеду.

– Вы кто же Забродиной?

– Никто, я проездом, приютился на ночь у нее в сенях.

– Далеко едете?

– Удираю из Москвы за границу.

– Политический? – встрепенулась девушка.

– Нет, просто авантюрист, снедаемый любопытством к жизни.

Наездница громко засмеялась, и я с ней.

Какими увидел Ивацевичи, Берёзу, Беларусь в 1901 году путешественник и художник Петров-Водкин?
Берёза-Картузская в начале 20 века

– Не решили ли вы меня похитить под предлогом больного ребенка? – веселилась девушка.

– В такую ночь чего не сделаешь, – слышите? (В лесу чокали соловьи.) Да и вы такая милая…

– Милая – наша с вами молодость! – сказала девушка тоном приятно польщенной и знающей себе цену. – А соловьи сегодня, действительно, раскудахтались… – Помолчала, вздохнула и снова с милым задором: – С ребенком это у вас проездная филантропия?

– Как сказать…

Она меня перебила и уже всерьез:

– Я в шутку сказала – филантропия, это объедки бросать ближнему. Жалость вообще не активна. Есть что-то другое, что движет в таких случаях, – может быть, это умиление…

Я обрадовался слову, – умиление на человеческий аппарат – это было мое, знакомое…

Пока я привязывал в сарае лошадь, доктор уже ушла в избу. В окно я рассмотрел ее лицо, склонившееся над ребенком: может быть, капризные локоны волос еще оставались шаловливыми. Но само лицо было строгим, в нем была напряженная пытливость и внимание к детскому аппарату, дававшему перебои, грозившие непоправимой поломкой.

Пушистые веки ребенка были закрыты. После укола, после каких-то капель, влитых сквозь сжатые губы больного, я помогал доктору в наложении спиртового компресса и оказался уклюжее растерявшейся от надежды матери.

Лицо ребенка зарумянилось, он разметнул ручонки.

– Теперь идите спать, – сказала мне девушка, – запаситесь силами для других ребят по дороге. – И шепнула: – Надежды мало, но всякое бывает… – потом обратилась к матери: – Я прилягу здесь. Ложитесь и вы. Через два часа будет кризис… – И она запомнила стрелку часов на своем браслете.

Я проснулся от первых лучей солнца, брызнувших в щели сеней. Предо мной была доктор.

– Простите, я не хотела разбудить вас, но эти половицы скрипят под ногами, ну, если уж проснулись, напоите мою лошадь.

– Ребенок? – спросил я, поднимаясь навстречу.

– Думаю, он будет жить, колесики заработали! И я за ребенка, за ночь и за нашу молодость горячо поцеловал руку девушки.

Встреч и событий за мою поездку не перечесть. Они крепко улеглись в моей памяти их общим смыслом, стерлись контуры отдельных эпизодов, и осталась во мне одна цельная поэма движения среди людей и пейзажа.

Помню потрясающую бедноту белорусских деревень. В курных избах и в закромах никакой снеди. Остатки проросшей картошки пекли они в золе за околицей и распределяли сначала детям, а потом взрослым. Из пыльных сусеков наскребывали остатки серой массы, бывшей когда-то мукой, сдабривали ее шелухой картофеля и делали из нее подобие кокурок. Слонялись полубольные деревней из хаты в хату, чтоб как-нибудь скоротать время до следующего урожая.

Энергично не сдавались евреи. Одна-две семьи, вкрапленные в село, пробуравливались до питательных центров и создавали хоть какие-то притоки продуктов, перепадавших и на долю остальных.

Помню ночевки в еврейских местечках с ветхозаветными стариками, заросшими до носов бородами, за всю свою жизнь, кажется, не снимавших головных уборов. Дворы и улицы были вытоптаны начисто – ни травки и ни одного дерева, дающего тень, не было на них. Дома, набитые людом, помещались в глубине пустынных дворов с отбросами утоптанных детворой куч. На улицу к заборам приткнуты были уборные, из которых с такой же полнотой наблюдали вас прохожие, как и вы их.

Какими увидел Ивацевичи, Берёзу, Беларусь в 1901 году путешественник и художник Петров-Водкин?
Улица Шоссейная в Берёзе в начале 20 века

ВАРШАВА

Варшава, промежуточная цель путешествия, стала первым серьезным достижением велосипедиста. Вот что писал из этого города Кузьма в письме матери от 23 апреля:

«Сегодня в 3 ч. дня добрался до Варшавы. Но сколько всяких приключений пришлось перенести. Приют нашел в клубе велосипедистов. Варшава замечательно красивый город, вся на заграничный манер. Он, я думаю, и Петербургу не уступит. Говорят здесь только по-польски, ни черта не поймешь.

Дня три я поживу здесь <…> От Москвы до Варшавы я проехал 1204 версты в 12 дней, ехал по 100 верст в день. Ой, как утомительно! Отсюда поеду, вероятно, поездом. Надоело, приходится разыгрывать велосипедиста. А я этих господ терпеть не могу, больно они уж глупые, односторонние – только и думают о том, сколько верст, как проехать. Притом же все впечатления притупляются от усталости езды, а я совсем не затем поехал, чтоб только отмахать несколько тысяч верст, а посмотреть, поучиться и получить удовольствие <…>

Велосипед придется оставить в Варшаве и обратно едучи захватить его. Поляки русских, кажется, недолюбливают. Или в наших костюмах довольно сильно выделяемся и обращаем внимание на себя. По работе я сильно соскучился и не знаю, удастся ли в Мюнхене поработать<…>.»

Тогда же газета «Новости дня» сообщила своим читателям:

«Художники-велосипедисты Петров-Воткин и Сарахтин, отправившиеся на велосипедах из Москвы, прислали нам письмо из Варшавы. До которой они добирались под снегом, градом и дождем.

Проезд до Варшавы они сделали за 12 дней, ночуя по пути на сеновалах и в крестьянских хатах, рядом с четвероногими и пернатыми».

А вот как выглядел Петров-Водкин на финише своего путешествия. Он описывает себя в Лейпциге, по дороге в Мюнхен, куда добирался уже поездом:

«Необходимо напомнить о моей внешности. О темно-зеленой моей блузе, выцветшей под дождями и солнцем, о штанах, забутых в высокие сапоги, о клетчатой кепи и о тигровом пледе, висящем на моем плече. Немного монгольский тип лица, загоревшего до черноты, довершал мой портрет; велосипеда, дававшего мне социальную устойчивость, со мной больше не было. Это напоминание о моей личности разъясняет вопросы разнообразных людей, обращавшихся ко мне в этот злополучный день: австралиец ли я, цыган ли, мадьяр ли, не были ли мои родители неграми. Не имея особой выгоды в обнародовании моей русскости, я только запутывал догадки любопытствующих обо мне».

В двух словах, что было дальше. Петров-Водкин в одиночку крутил педали до Бреславля. А Сорохтин ехал на поезде, его велосипед по-прежнему не выдерживал нагрузок. Здесь они поменялись местами: до Мюнхена Кузьма добирался поездом, а Сорохтин – на его велосипеде. Петров-Водкин остался работать в знаменитой мюнхенской школе Антона Ашбе. Это было место притяжения молодых художников из разных стран. Сорохтин же поехал далее, в Геную.

ИВАЦЕВИЧИ И БЕРЕЗА

Участок Варшавского шоссе в г. Ивацевичи назывался улица Шоссейная (сегодня Ленина). По нему и пересек этот населенный пункт К. Петров-Водкин. Что ему могло там броситься в глаза? Разве что железнодорожный вокзал и Крестовоздвиженская церковь (ранее костел), ныне не существует. Далее его путь лежал в местечко Береза-Картузская.

Въехал он в Березу по мосту через Ясельду и пересек город опять же по ул. Шоссейной (сегодня ул. Ленина). С нее достаточно хорошо была видна Петропавловская церковь, по крайней мере ее колокольня. Вероятно, художник мог заметить и колокольню монастыря картузов вдали. Естественно, он проехал мимо комплекса Красных казарм.

С той поры кроме Красных казарм никаких оригинальных зданий начала ХХ века на ул. Ленина не сохранилось. Вполне вероятно, березовский военный городок все-таки отложился в памяти художника. Что наряду с другими подобными объектами позволило ему впоследствии написать в своей книге:

«Проехал я лагеря, гарнизоны, кишащие военными, краснощекой молодежью, собранной со всех концов страны. Типизированные одной формой, одним занятием, дисциплиной с донским, волжским, уральским говором, обсеменяли они разноплеменный запад России бытом, привычками и любовью. Романы, драмы, падения в угаре военных оркестров переплетались с парадами и маневрами.

Какими увидел Ивацевичи, Берёзу, Беларусь в 1901 году путешественник и художник Петров-Водкин?
На снимке начала 20 века видны Красные Казармы в Берёзе

– У нас теперь очень весело: у нас энский полк: – восклицали девушки корчм, где мне приходилось закусывать. – Вы не поверите, в прошлое лето… Ой, понимаете, что это было в прошлое лето!.. – И во время моего отдыха, за стаканом кофе и яичницей, наперебой брюнетки и блондинки ведали мне, страннику, безвредно укосившему их тайны, свои сердечные события.

– Тра-та-та-та! – аккомпанировал их щебету учебный барабан из-за местечка. А мне-то что! Сейчас я распрощаюсь с ними, и никакой барабан не обгонит меня…».

Неизвестно доподлинно, останавливался ли велосипедист в Ивацевичах или Березе. Теоретически мог и остановиться, например, перекусить. Но каких-то сильных впечатлений наши населенные пункты не оставили, ибо Петров-Водкин о них не упоминает. По условиям поездки студенты должны были писать в газету «Русское слово» отчеты о своем путешествии. Если эти заметки все-таки печатались, то, возможно, что-то есть в них. Остается подождать, когда в открытом доступе появятся цифровые копии газеты за апрель-май 1901 г.

Что сказать в заключение? Даже с сегодняшней точки зрения поездка по шоссе из Москвы в Варшаву  – довольно серьезное испытание. На современном велосипеде и по хорошему асфальту. Что уж говорить про велосипед 120-летней давности и щебеночное покрытие Варшавского шоссе той поры! Железной силой воли и упорством обладал Кузьма Петров-Водкин!

Еще пару слов о странной фамилии художника. Существует версия, что дед К.С. Петрова-Водкина Петр славился своим пристрастием к алкоголю, за что получил прозвище Водкин. Потомков деда называли то Петровыми, то Водкиными, в результате два прозвища соединили в одну фамилию.

Читайте также:
В его сапог суют ноги туристы в Бресте: история берёзовского кузнеца

Новости

Из рубрики
Top